Шершеневич В. Г. Carmina: лирика (1911–1912),
книга 1.- Москва: Типо-лит. Т-ва И. Н. Кушнерев и К°, 1913
Сейчас имя поэта Вадима Габриэловича Шершеневича знакомо либо специалистам, либо очень увлеченным любителям поэзии Серебряного века. Недаром Евгений Евтушенко в своей поэме «Мама и нейтронная бомба» назвал его «полузабытый имажинист». Однако в начале XX века Шершеневич был заметной фигурой поэтической жизни, оказавшей значительное влияние на литературный процесс дореволюционной России. Именно Шершеневич стал идейным вдохновителем поэтического течения «имажинизм» (от латинского imago — образ), ставившего во главу угла выражение идей с помощью образа. Проявлялось это в использовании необычных метафор и аналогий, позволявших соединять между собой далекие по смыслу и значению явления и предметы. Но к имажинизму Шершеневич пришел в результате долгих эстетических исканий, в процессе которых он испытал серьезное увлечение футуризмом. Хотя «увлечением» это назвать, наверное, нельзя. Шершеневич был одним из самых заметных теоретиков и идеологов футуризма, на равных соперничавшим (а порой и сотрудничавшим) с главным русским футуристом — Владимиром Маяковским. Именно Шершеневич познакомил русскую читающую публику с трудами основателя футуризма: итальянского писателя и поэта Филиппо Томмазо Маринетти, и даже организовал его визит в Россию. Шершеневич первым из футуристов решился публично выступить с докладом о новом поэтическом течении в Большом зале московского Литературно-художественного кружка перед «ареопагом всей литературы». Доклад «Златополдень русской поэзии» вызвал у маститых литераторов такой гнев, что они ругали Шершеневича до глубокого вечера. После этого скандального выступления молодой поэт приобрел славу революционера и смутьяна и потерял право печататься. «Двери „почтенных“ изданий надолго закрылись передо мной», — писал Шершеневич в своих воспоминаниях.
Но и футуризм не был первым этапом поэтической карьеры Шершеневича. Начинал он, подобно многим другим, как символист. Был учеником Брюсова, боготворил Блока, зачитывался Гумилевым. Именно к этому периоду творчества относится сборник «Carmina. Лирика (1911–1912). Книга I», вышедший в январе 1913 года в Москве, в типографии «Кушнерев и Ко».
Это второй сборник стихов начинающего поэта. Первый, небольшой по объему сборник под названием «Весенние проталинки», выпущенный двумя годами ранее, сам автор считал настолько неудачным, что «тщательно скупал его в магазинах и жег». Второму повезло больше. Во первых, издан он был великолепно. Увеличенного формата (24 см), в плотной картонной обложке, украшенной изящной тиснёной виньеткой с растительным орнаментом, на веленевой бумаге, с замечательными иллюстрациями художника Льва Васильевича Зака, выполненными в технике автотипии. В отличии от небольших по объему «Проталинок», «Carmina» включает в себя целых 100 стихов, сгруппированных в шесть циклов, пять из которых имеют личное посвящение. Два — «Полдень» и «Осенние ямбы» — любимым женщинам Шершеневича, Саре Альштулер и Евгении Шор, три — «Маки в снегу», «Клавесина звуки» и «Чужие песни» — А. Блоку, В. Кузмину и Н. Гумилеву, поэтам, чьё творчество оказало на Шершеневича наибольшее влияние, и один — «Петушки на воротах» посвящения не имеет. Каждому разделу предшествует шмуцтитул в виде иллюстрации, на которой запечатлена фигура женщины в различных декорациях. Нарочитая стилизованность рисунка тут призвана не только раскрыть содержание разделов, но и передать их атмосферу, создать нужное настроение. Например, в разделе «Клавесина звуки», посвященному М. Кузмину это полуобнаженная одалиска, окруженная рабынями, в «Чужих песнях», посвященных Н. Гумилеву — задумчивая красавица в элегантном платье… Исключением является только цикл, посвященный А. Блоку, который предваряет иллюстрация с изображением античного бога. Не исключено, что это был, своего рода оммаж Блоку, которого многие начинающие поэты эпохи Серебряного века (в том числе и сам Шершеневич) возводили в ранг литературного божества. Фронтиспис украшен выразительным рисунком, где в окружении амуров мужчина (судя по брошенному томику стихов — явно поэт) преклоняет колени перед женщиной, отвернувшейся от него. Существует две трактовки данного рисунка: одни исследователи полагают, что это аллегоричное изображение поэтического творчества (поэт и его капризная муза), другие — что это идея неразделённой любви. Сам автор всячески открещивался от любых личностных ассоциаций, подчёркивая, что «никакое стихотворение не вызвано каким-либо внешним событием». Но в это довольно сложно поверить, учитывая, что тема неразделенной любви едва ли не главный лейтмотив всего сборника.
Название книги тоже дает богатое поле для интерпретаций. Шершеневич был прекрасно образован, знал несколько языков, латынью владел в совершенстве. Латинское слово «Carmina», переводится как «песня» или «стихи». Большинство исследователей склоняются к тому, что Шершеневич использовал его именно в этом значении, вдохновляясь, либо, строчками из оды Горация «К Цензариону» («Ты любитель стихов — их и дарю тебе, И не стану скрывать цену дарения») либо просто используя начало латинского выражения «Carmina nullo canam», что означает «Стихов слагать не буду». По другой версии, поэт имел в виду не слово «стихи», а имя Кармен, делая, таким образом, отсылку к творчеству горячо любимого им А. Блока. Сам автор не дает никакой подсказки, оставив трактовку загадочного названия «Carmina» читателям.
Отпечатана книга была в одном из лучших полиграфических предприятий России — типографии «Кушнерёв и Ко». Основана она была в Москве, в 1869 году, перебравшимся из Санкт-Петербурга статским советником Иваном Николаевичем Кушнерёвым (1826-1896). В Санкт-Петербурге Иван Николаевич издавал журнал «Грамотей» и ежемесячную «Народную газету», писал фельетоны обличительного характера в демократических журналах «Век» и «Искра». Удивительно, но либеральный писатель и редактор оказался очень талантливым предпринимателем. Он закупил за границей новые переплётные и резальные машины, и начал печатать так называемую акцидентную продукцию — то есть практически всё, от фантиков и визитных карточек до конторских книг и парадных альбомов. Благодаря ставке на технический прогресс и массовое производство дело стремительно пошло в гору. Если изначально в типографии трудилось всего 12 рабочих, то к 1871 году их количество увеличилось до 25 человек. Дела шли настолько успешно, что в 1880 году типография начинает выпускать иллюстрированные и художественные издания, а к 1900 году уже соперничает по популярности с издательством И. Д. Сытина. К этому времени предприятие уже было преобразовано в «Товарищество по вере и издательство И. Н. Кушнерёв и Ко» с филиалами в Киеве и Санкт-Петербурге. У Кушнерёва работали лучшие типографы России, а печатная продукция его предприятия была удостоена высших наград на «Первой выставке печатного дела в Санкт-Петербурге» в 1895 году и на «Всероссийской художественно-промышленной выставке в Нижнем Новгороде» в 1896 году.
Издать книгу в типографии Кушнерёва стоило недёшево, но Шершеневич, как и многие его собратья по перу, придавал большое значение внешнему виду своих сборников, поэтому на средства не поскупился.
Художник Лев Васильевич Зак, оформлявший и этот, и предыдущий сборник Шершеневича, был другом и единомышленником поэта. Он являлся довольно известным художником-авангардистом: активно участвовал в выставках Московского Товарищества художников и Мира искусства, сотрудничал с журналами «Золотое руно» и «Петербургский глашатай». Будучи по своим эстетическим убеждениям футуристом, в 1913 году вместе с Вадимом Шершеневичем организовал литературную группу «Мезонин поэзии», оформлял обложки поэтических сборников. Но живопись была далеко не единственным направлением творческой деятельности Льва Зака. Он был поэтом, скульптором, сценографом, теоретиком искусства. Свои поэтические опыты публиковал под псевдонимом Хрисанф в альманахах группы «Мезонин поэзии» — «Засахаре кры», «Вернисаж» и «Пир во время чумы», которые сам же и оформлял. Причем в качестве художника всегда выступал только под своей собственной фамилией. Прозу, критические статьи и различного рода манифесты подписывал фамилией М. Россиянский. Его разыскания в области акцентного стиха оказали большое влияния не только на Шершеневича, но и на Владимира Маяковского и Бориса Пастернака. Как теоретик искусства Лев Зак разрабатывал свою версию эгофутуризма, предвосхитившую имажинизм Шершеневича. «…Очень многие мои поэтические взгляды возникли и укрепились в беседах с Заком», — признавался позднее Вадим Габриэлович в своих воспоминаниях. В конце концов, Лев Зак решает посвятить себя живописи, продолжая заниматься поэзией, но не публикуясь, чтобы, по его собственным словам, «исключить разговоры о том, что он художник, пишущий плохие стихи, или поэт, пишущий плохие картины».
Вадим Шершеневич до сих пор считается одной из самых спорных фигур русской поэзии XX века. Родился он в 1893 году в Казани, в профессорской семье. Его отец был крупным ученым в области правоведения, преподавал в Казанском университете, мать — оперной певицей. В 1907 году семья перебралась в Москву, где будущий поэт поступил в одно из лучших учебных заведений города — частную гимназию Поливанова. Обучение там стоило довольно дорого — 250 рублей в год (в то время как в казённых учреждениях плата не превышала 50 рублей), но такая плата с лихвой компенсировалась высочайшим уровнем образования. В стенах гимназии преподавали ученые и профессора Московского университета, а ее выпускники были известны по всей России и даже за ее пределами. Тут учились Валерий Брюсов, Андрей Белый, Константин Бальмонт, Максимилиан Волошин, художник Александр Головин, первый российский чемпион мира по шахматам Александр Алехин и многие другие. После окончания гимназии будущий поэт учился в Мюнхенском и Московском университетах сначала на филологическом, а потом на юридическом факультете. Поэзией Шершеневич увлекся ещё в гимназии, и даже отправлял свои первые поэтические опыты Александру Блоку. Письмо осталось без ответа (Блок на такие послания принципиально не отвечал), но Шершеневича это не остановило. В попытке заслужить признание «настоящих» поэтов он показывает свои стихи основателю издательства «Гриф» поэту Сергею Кречетову (С. А. Соколову) и Валерию Брюсову. И хотя первый был довольно снисходителен к юному дарованию, сказав, что в нём «что-то есть», никаких результатов эта встреча не принесла. Позднее Кречетов стал одним из самых яростных критиков Шершеневича, не переставая ругать его даже в эмиграции. Совсем иначе сложились отношения Шершеневича с Брюсовым. Несмотря на то, что отзывы Брюсова на стихи начинающего поэта довольно долго были «далекими от похвал», именно ему Вадим Габриэлович считал себя обязанным тем, «что выучился работать… и даже выучился писать». Брюсов стал его другом и учителем. Его мнением Шершеневич продолжал дорожить даже после отхода от символизма. Спустя много лет, говоря о роли Брюсова в своей жизни, Шершеневич писал: «Я убеждён…, что все мои литературные успехи и неудачи, все достижения и ошибки намечены его словами, как впрочем, и достижения почти всего моего поколения».
По сути, сборник «Carmina» — это своеобразный итог периода ученичества Шершеневича. Целиком и полностью находясь под впечатлением от поэзии мэтров символизма (Константина Бальмонта, Валерия Брюсова, Александра Блока), начинающий поэт не смог избежать их влияния. Критики не без основания говорили о подражательности ранних стихов Шершеневича. Его упрекали в отсутствии «собственного лица»,»силы и новизны«, а стихи называли «пародиями». Хотя в этом хоре встречались и положительные отзывы: Николаю Гумилеву, например, книга Шершеневича понравилась. «Выработанный стих… непритязательный, но выверенный стиль, интересные построения заставляют радоваться его стихам. Он умеет повернуть строфу, не попадая под её власть. Изысканные рифмы у него не перевешивают строки», — писал Гумилев в своей рецензии на сборник «Carmina» в журнале «Аполлон».
Сам Шершеневич предпочитал начинать отсчет своей поэтической деятельности только со сборника «Автомобилья поступь. Лирика», выпущенного в 1916 году, а от своих ранних творений всячески открещивался. «…(Carmina) сегодня бесконечно далека от меня, и я ее почти не считаю своей», — писал он в предисловии к «Автомобильей поступи». Самое интересное, что между этими сборниками, в том же 1913 году, Шершеневич выпустил ещё две книги —»Романтическая пудра» и «Экстравагантные флаконы», о которых он вообще нигде никогда не упоминает. Возможно, это связано с напряженными отношениями между различными группировками внутри футуристического движения. Оба сборника относятся к самому первому этапу деятельности Шершеневича в стане футуристов. Изначально он примкнул к эгофутуристам, во главе с Игорем Северяниным, однако, находясь в постоянном поиске, он постепенно сближается с кубофутуристами, лидером которых был Владимир Маяковский. Но идеологические и эстетические расхождения с Маяковским (со временем переросшие в настоящее соперничество) были слишком глубоки и не способствовали полному слиянию. Возглавляемая Шершеневичем группа «Мезонин поэзии» дрейфовала где-то посередине, но явно в противоположную сторону от эгофутуристов. Соответственно всё, что объединяло Шершеневича с «жеманными поэтами» северянинского толка, он постарался вычеркнуть из своей творческой биографии. В конце концов, поиск собственного пути увёл Шершеневича с магистральной линии футуризма и привёл к созданию нового литературного направления — имажинизма. Помимо самого Шершеневича, к этому направлению примкнули поэты Рюрик Ивнев, Александр Кусиков, Анатолий Мариенгоф и Сергей Есенин.
Имажинизм был ярким явлением в культурной жизни России двадцатых годов. В условиях усиливающейся идеологизации искусства яркие, эпатажные выступления имажинистов выглядели последним бастионом вольнодумства. На их диспутах с представителями других литературных течений (например с бывшими единомышленниками — футуристами) накал страстей был таким сильным, что казалось вот-вот полетят искры. Но скандальная слава не помешала имажинистам хорошо наладить коммерческую деятельность. У них были свои издательства, книжные магазины и даже своё литературное кафе — «Стойло Пегаса». В условиях тотального дефицита бумаги книги имажинистов выходят с такой завидной регулярностью, что иные недоброжелатели всерьёз ставили вопрос: а не поглотили ли они бумажную выработку какой-нибудь бумагоделательной фабрики?
Самой яркой звездой движения имажинистов был, конечно же Сергей Есенин. Долгое время имя Шершеневича (да и других имажинистов) находилось в тени есенинской славы. Но это в корне неверно. По свидетельству современников, «Шершеневич был самым известным и признанным поэтом из всей группы имажинистов, когда она образовалась».
На его выступлениях, как правило, яблоку негде было упасть, а его сборник «Лошадь как лошадь» вышел тиражом 20 000 экземпляров и стал любимой книгой всей русской интеллигенции. Несмотря на творческие разногласия, с Сергеем Есениным Шершеневича связывала самая искренняя дружба, основанная на взаимном уважении. И хотя Есенин покинул группу имажинистов ещё в 1924 году, Вадим Габриэлович до конца жизни сохранил о нём самые теплые воспоминания.
Постепенно орден имажинистов начал распадаться. Летом 1927 года под напором внутренних противоречий группа была окончательно ликвидирована. Сам Шершеневич закончил свою поэтическую деятельность ещё раньше, в 1926 году, выпустив последний сборник с говорящим названием «И так итог». Причиной такого резкого отказа от дела всей жизни стала личная трагедия: 3 апреля 1926 трагически погибла (покончила с собой) жена Шершеневича, актриса Юлия Дижур. Именно ей посвятил он свой последний поэтический сборник. Кроме того, писать стихи в условиях строгого идеологического контроля человек, всеми силами стремящийся к творческой независимости, просто не мог. Но, в отличие от многих своих друзей — поэтов, страну Шершеневич не покинул. Он занимался переводами, много работал для театра, стал одним из лучших оперных либреттистов. Умер Шершеневич в 1942 году от туберкулёза в Барнауле, где находился в эвакуации.
Довольно долгое время имя Вадима Шершеневича упоминалось исключительно в негативном ключе. Его считали «случайным попутчиком кубофутуризма», и чуть ли не впрямую обвиняли в доведении Есенина до самоубийства. Только в девяностые годы XX столетия, когда литературоведение освободилось от идеологической опеки, появилась возможность беспристрастно оценить фигуру Шершеневича.
К сожалению, обвинения в эпигонстве преследовали Шершеневича на протяжении всей жизни. В его футуристических стихах находили влияние сначала Игоря Северянина, а позднее Владимира Маяковского. В последнем случае доходило до прямых обвинений в плагиате. То же самое происходило и с его разработками по теории имажинизма: многие считали, что Шершеневич позаимствовал идею имажинизма у англо-американского футуристического течения «имажизм». Сейчас со всей очевидностью доказано, что русский имажинизм и английский имажизм явления абсолютно разного порядка, хотя происходят из общего авангардного культурного пространства, но при жизни Шершеневича терминологического сходства было достаточно для обвинений в несамостоятельности. Что же касается «чужих голосов» в творчестве Шершеневича, то и здесь современные исследователи далеко не столь категоричны, как их предшественники. Уже в сборнике «Carmina», при всей его наивности и подражательности, появляется черта, которая в дальнейшем станет отличительной особенностью всего поэтического творчества Шершеневича — некая дерзость, ироничность, иногда перерастающая в откровенную пародийность и даже язвительность. Со временем это и стало тем самым «собственным голосом», который так долго искал поэт. В русском культурном пространстве он отводил себе роль паяца, которая, по его мнению, давала возможность наиболее полной самореализации в условиях, когда «искусство сковано и убито слишком большим вниманием к нему государства». «Искусство должно быть веселым и кривляющимся», — писал он в далеком 1918 году. Современная исследовательница творчества Шершеневича Т. А. Богумил предложила для такой позиции термин «поэт-трикстер». Надо сказать, что этот термин как нельзя лучше подходит Шершеневичу, которому удалось запутать и современников и потомков. «Он ухитрился быть не просто участником, да еще и активистом-экстремистом почти всех соперничавших в первой четверти XX века поэтических течений и наподписывал столько противоречащих одна другой деклараций, что поди пойми, кто он был на самом деле», — писал о Шершеневиче поэт Евгений Евтушенко.
Для нас книга «Carmina» — это не просто проба пера начинающего поэта. Это, прежде всего, возможность увидеть самое начало творческого тандема Вадима Шершеневича и Льва Зака, двух будущих теоретиков литературного течения «имажинизм», наделавшего в двадцатые годы XX века столько шума. Сложно представить, что именно это, пока ещё насквозь символистское и, что уж греха таить, довольно подражательное, но такое красивое издание стало для обоих одним из первых шагов к скандальной известности в начале, и почти полному забвению в конце.